О плате

I. Всякое чтение стоит. Не тому, кто читает, и не тому, чью руку читают, а обоим, и не тем, что видно, а тем, что не видно. Кто говорит, что читает даром, тот или лжёт, или не знает, кто за него платит.

II. Записано старое присловье: сам не бери за это, а кто берёт, тот потом отдаёт. Его понимают двояко. Одни понимают так, что брать деньги за чтение грешно, как грешно продавать воду жаждущему. Другие понимают так, что деньги здесь ни при чём, а брать не следует ничего, потому что взявший становится должником, и долг взыщут не тем, что он взял.

III. Те, кто всё же берёт, берут серебром. Медь, говорят, не годится, бумага не годится вовсе: бумагу за чтение брать, всё равно что воду решетом носить. Серебро же держит. Что именно оно держит, не сказано.

IV. Есть правило, повторённое во многих списках: платы его голой рукой не бери. Чья это «его» плата, списки не поясняют, будто всякий, кто дошёл до этого места, должен знать сам. Брать её велят через платок, через полу одежды, через лист, через что угодно, только бы кожа не коснулась. Говорят, кто коснётся, тот узнает, откуда эта плата, а узнав, уже не сможет не знать.

V. Описаны монеты, которые иногда находят там, где их не оставляли: на столе у двери, на пороге, на камне над могилой, сложенными столбиком ровно, как сдача в кассе. Монеты эти старой чеканки, тёмные, почти чёрные, тяжёлые не по размеру, с краем неровным, будто обгрызенным. На одной стороне у них профиль, стёртый так, что не разобрать, чей. Замечено:

• монеты эти холодны, холоднее камня, на котором лежат, и не теплеют в руке;
• мокрые, они не блестят, а будто впитывают воду;
• сколько бы их ни лежало, все ложатся профилем вверх, как бы их ни бросали;
• профили на них смотрят не прямо, а в сторону, и всегда в одну сторону: туда, где сидит тот, кто на них смотрит;
• если долго смотреть на профиль, он начинает казаться знакомым.

VI. Говорят, на каждой такой монете лицо человека, а сама монета есть месяц его жизни, отрезанный и отчеканенный. Говорят, эти месяцы взяты в уплату за чтения, и что всякое чтение отрезает от судьбы читаемого кусок, тонкий, как стружка, незаметный, а раз в месяц кто-то приходит и собирает стружку в монету. Говорят, монеты эти приносят тому, кто читает, и оставляют ему, как оставляют выручку хозяину лавки. И говорят, что брать их не следует, потому что это не плата ему, а плата им.

VII. Отсюда главное наблюдение о плате, записанное во всех списках с одинаковой тревогой. Тот, чью руку читают раз, ничего не замечает. Тот, чью руку читают часто, каждый месяц, годами, бледнеет ладонью. Сперва уходят малые линии, тонкие, потом мельчают главные, потом ладонь становится как выстиранный ситец, на котором едва угадывается узор. А сам человек делается тих, спокоен, доволен всем и ничего уже не хочет. Таких находили потом сидящими на лавках у ворот, рядами, как воробьи на проводе, и все они смотрели в одну сторону, и все были спокойны, и ни у кого не было на ладонях линий.

На поле, иной рукой: они не жалуются. Они ждут свои месяцы назад.

VIII. Записан вопрос, который задают читающим их постоянные гости: отчего мне так хорошо у тебя, отчего так тихо после твоего пергамента, отчего я каждый месяц прихожу снова? И записан ответ, который читающие дают, если дают: оттого, что каждый раз ты оставляешь здесь немного себя, и тебе становится легче, как становится легче тому, кто отдаёт долги. Но долги эти не твои.

IX. Чья плата и кому, списки говорят по-разному, но в одном сходятся: за дар платит не тот, кто получил дар. Платят те, кто приходит к получившему. А получивший платит иначе, другой монетой, и раз в поколение. Какой монетой, здесь не сказано.

X. И правило, на котором запись обрывается. Платы не возвращают, сказанного не берут назад, написанного не вычёркивают. Возврат не предусмотрен. Говорят, это написано не для тех, кто платит, а для того, кто собирает плату: он тоже не может вернуть того, что взял, и тоже не может отменить того, что написано. Иные видели в этих словах приговор. Иные, говорят, видели в них оружие.