О написанном

I. Прочитанное в руке можно сказать вслух, а можно написать. Сказанное слабее: оно уходит в воздух, его забывают, переиначивают, пересказывают соседке не так. Написанное держит. Поэтому лучшие из читавших не говорили, а писали, и писали не на чём попало.

II. Писать велят на коже: на выделанном пергаменте, тонком, желтоватом, с неровным краем. Бумага, говорят, не годится, она пьёт чернила, как песок воду, и всё написанное на ней через месяц расплывается, как дорога после дождя. Пергамент же держит слово так, как держит его камень, только мягче. Иные объясняют это тем, что пергамент сам был когда-то живым и помнит, что значит иметь судьбу.

III. Чернила велят брать чёрные, с красноватым отливом, какой бывает у запёкшейся крови, и перо стальное или гусиное, но никак не то, которым писано что-нибудь иное. Почерк должен быть свой и твёрдый. Кто пишет дрожащей рукой, у того сбывается дрожащее.

IV. Записано главное: написанное на пергаменте сбывается. Не то, что увидел читающий, а то, что он написал. Обычно это одно и то же, потому что читающий пишет, что видит. Но если он ошибся и написал не то, что видел, сбудется написанное, а не увиденное. Поэтому правило: пиши, что видишь, не пиши наугад. Тот, кто пишет наугад, не гадает, а приказывает, и не знает, кому.

V. Описано и обратное, страшное. Бывает, что написанное на пергаменте меняется само, после того как пергамент отдан. Человек приносит его через неделю и показывает, и там стоит иное, не то, что было написано, хотя почерк тот же, и чернила те же, и сам читающий готов поклясться, что не писал этого. Бывает, что под написанным проступают другие слова, бледные, как проступает старая надпись на перебелённой стене. Кто вглядывался в эти проступившие слова, тот находил в них одно и то же, записанное разными руками в разные времена: «долги платят рукой».

VI. Спрашивали: кто переписывает? Отвечали: тот, кто смотрит через читающего, как через окно. Он видит то же, что и читающий, но видит дальше, за месяц, и, видя, правит, как правит хозяин написанное приказчиком. Читающему кажется, что он пишет судьбу, а он только держит перо, которое ведут.

На поле, иной рукой: не всегда. Есть одно, чего он не может переписать.

VII. Записано, чего не может переписать тот, кто смотрит. Он не может переписать написанное о самом читающем, если только читающий напишет о себе. Но читающий о себе писать не может: он не видит своего месяца. И он не может писать о том, кого носит в себе, потому что того он тоже не видит, как не видит глаз собственного зрачка. Говорят, в этом и состоит ловушка, и что сделана она нарочно.

VIII. Говорят, однако, что из ловушки есть выход. Выход этот записан не в правилах, а там, где никто не ищет: в словах, которые читающий пишет для всех и каждого, на вывеске, на двери, в самом низу листа, мелко, для порядка. Всякий, кто читает руки за плату, пишет внизу одно и то же, разными словами в разных землях: о том, что предсказание сбывается и что возврата нет. Пишут это, чтобы не спорили о деньгах. А это, говорят, есть закон, написанный и для того, кто смотрит. Он тоже не может вернуть взятого. Он тоже не может отменить написанного. Кто поймёт, как обратить этот закон, тот обратит его против того, кто собирает плату.

IX. Последнее правило о написанном. Пергамент, на котором ничего не написано, кроме заглавия, хранить нельзя. Он ждёт. Пустое место под заглавием тянет к себе слова, как пустой дом тянет жильцов, и рано или поздно кто-нибудь в него впишет. Лучше, если впишет тот, кто читает, а не тот, кто смотрит. Ещё лучше, если впишет не о том, кому его предназначали.

X. На этом записи обрываются. Последний лист исписан только до половины. Ниже, другими чернилами, бурыми, выцветшими, похожими на ржавчину, мелким острым почерком с завитками, каким давно никто не пишет, стоит одна строка, без подписи и без числа:

Прочёлъ. Приду за остальнымъ.