О цвете одной ночи

I. Откуда берётся дар читать руку, списки говорят неохотно и каждый своё. Но все сходятся в том, что дар этот не родится с человеком, как родятся складки, а берётся. Берётся однажды, в одну ночь, в одном месте, и того, кто взял, потом узнают по рукам: они у него тёплые, тяжёлые и чуть пахнут землёй.

II. Записано так. Есть ночь в году, самая короткая, когда солнце едва заходит и тут же возвращается, и в эту ночь в глухих местах, в оврагах, где не косят, у воды, которая не течёт, расцветает цвет. Цветёт он недолго, от полуночи до первого петуха, а иные говорят, всего одно мгновение, как вспыхивает в печи уголёк, когда на него дунут. Огненный, говорят одни. Белый, как молоко, говорят другие. Третьи говорят, что цвета у него нет вовсе, а есть только свет, и что в этом свете видно сквозь землю.

III. Кто сорвёт его, тому открываются клады, языки зверей и птиц, чужие мысли, а иным, по крови, ладони: всякая рука, на которую сорвавший посмотрит, станет для него раскрытой книгой на месяц вперёд. Это известно всем, это поют в песнях и рассказывают детям. Неизвестно другое, и оно здесь записано.

IV. Цвет не сорвать просто так. Возле него стоит тот, кто его стережёт, и стережёт не от людей, а для людей: он ждёт, кто придёт. Пришедшему он не мешает, а предлагает. Ты возьмёшь цвет, говорит он, а я возьму у тебя другое. Записано, что прежде чем протянуть руку к цвету, пришедший должен назвать, чего он хочет кроме цвета, потому что в эту ночь сюда не приходят за одним цветом. Приходят, когда кто-нибудь умирает и спасти его нечем, или когда нечем жить, или когда нечего больше терять. Тот, кто стережёт, это знает и о цвете не торгуется. Торгуется о другом.

V. Записана цена. Она двойная, и вторая её половина тяжелее первой.

Первая половина: всякий, чью руку прочтёт получивший цвет, отдаст понемногу из своей судьбы, а раз в месяц отданное соберут.

Вторая половина: раз в поколение получивший отдаёт руку своего рода. Не свою руку, а руку того, кто после него. Срок назначается при сделке, и чаще всего, говорят, это двадцать восьмой год от рождения наследника, в самый день рождения, в полночь, когда кончается один год и не начался другой. Двадцать восемь лет есть четыре седмицы, и это число записано во всех списках без изменений.

VI. Говорят также, что этот род платит давно. Что первым был не тот, кто сорвал цвет в последний раз, а прадед его прадеда, и первый был не покупатель, а продавец. Он продал всё, что имел, свои линии до одной, за дар, а когда понял, что продал, было поздно, и с тех пор он ходит без линий и собирает их по одной со своих потомков, с каждого колена, и колен этих семь. Если это правда, то стерегущий у цвета и собирающий плату есть одно лицо, и лицо это лицо предка. Только лица у него нет.

На поле, иной рукой, мелко: его портрет висит в церкви в селе над яром. Без лица. Лицо стёрто, будто его тёрли пальцами годами.

VII. Описано место, где цвет цвёл в последний раз из тех, о которых знают. Овраг за селом, глубокий, тёмный, с ручьём на дне, который летом пересыхает, а весной ревёт. Склоны поросли орешником и тёрном. На дне лежит большой камень, плоский, серый, и на камне выбиты ладони, много ладоней, старых и новых, одни поверх других, будто кто-то веками прикладывал руки к камню, как к печати. Говорят, это руки всех, кто приходил за цветом, и всех, кого за них отдали. Говорят, одна ладонь там всегда свежая.

VIII. Описан и обряд, хотя записавшие предупреждают, что описание неполно. Идут в ночь, не оглядываясь. У оврага разуваются. Спускаются молча, потому что, кто заговорит на склоне, тот не дойдёт. Внизу ждут до полуночи и не зажигают огня. Когда цвет вспыхнет, протягивают к нему не правую руку, а левую, ладонью вверх. Он сам ложится в ладонь. Боли нет. Только с той ночи на левой ладони, у основания большого пальца, остаётся маленький островок, круглый, как зерно, и он уже не сходит до смерти.

IX. Записано: иные, получившие цвет, пытались обмануть стерегущего. Подменить руку своего рода чужой рукой, рукой чужого ребёнка, которому дают то же имя, которого зовут, приманивают, приучают к дому, пока он не станет своим. Говорят, такая подмена удавалась, но редко. Чаще она стоила двух рук вместо одной. Говорят, в одном селе у оврага есть колыбель, на которой вырезано имя мальчика и год, и что мать этого мальчика жива и простила.

X. И последнее, записанное с краю, будто тот, кто писал, не хотел, чтобы это прочли, и всё-таки записал. Сделку можно закрыть. Для этого нужно, чтобы получивший дар отдал руку рода сам, по своей воле, и не чужую, а свою. Тогда долг рода выплачен, стерегущий получает недостающее, и всё кончается. Но тот, кто это сделает, уходит вместе с рукой, а дар у его наследника пропадает в ту же ночь, и наследник перестаёт видеть следующий месяц, как перестают видеть сон, проснувшись.