Лавка в полуподвале

1 марта 2020 года

Есть в нашем областном городе улица, которую весь город зовёт Кривой, хотя на табличках у неё совсем другое, вполне приличное имя, данное в честь какого-то заслуженного человека. Заслуженного человека никто уже не помнит, а то, что улица кривая, видит всякий, кто хоть раз по ней прошёл: она сначала бежит под горку, потом передумывает и бежит в горку, потом завивается вокруг старой водонапорной башни, будто пьяный кум вокруг плетня, и только у самого рынка спохватывается и выпрямляется, как будто ничего и не было.

Дома на Кривой старые, ещё купеческие, с толстыми стенами и с такими окнами, что в каждое можно вкатить бочку. Внизу у них полуподвалы: окошки там вросли в тротуар по самую бровь, и прохожий видит в них только чьи-нибудь ноги да кошку. В одних полуподвалах ремонтируют обувь, в других продают разливное пиво, в третьих не продают ничего, а только висит замок, и замок этот висит уже лет двадцать, и никто не знает, кто его повесил.

А в доме под номером семнадцать, в полуподвале, где прежде, говорят, торговали керосином, а ещё прежде — не то гробами, не то сундуками (старухи спорят до сих пор), висит над дверью деревянная доска, и на доске выведено чёрной краской:

ХИРОМАНТ КЕША Читаю ладонь. Вижу на месяц вперёд.

Ниже, под стеклом, чтобы не мокло, — прейскурант. Шесть строк, шесть цен в серебряных, и внизу мелкими буквами: «Предсказание действует 30 дней. Возврат не предусмотрен: всё сбывается».

Вы скажете: эка невидаль, гадалка. Мало ли их нынче! В каждом торговом центре сидит какая-нибудь мадам в платке с бахромой и раскладывает карты, а в телефоне таких мадам и вовсе тысячи, и каждая обещает любовь, деньги и снятие венца безбрачия за умеренную плату. Всё это так. Но, во-первых, Кеша не мадам. А во-вторых — и это главное, — у Кеши всё сбывается.

Я не стану вас уговаривать. Не верите — не верьте. Только спросите у любого торговца на рыночной площади, у любой бабы из очереди в поликлинику, у любого таксиста, что стоит на углу у башни: что, мол, этот Кеша с Кривой — правду говорит или так, языком мелет? И таксист сначала посмотрит на вас, как на человека, только что свалившегося с луны, а потом сплюнет и скажет: «Да уж правду, будь она неладна». И больше ничего не скажет, потому что, как выяснится, у таксиста в прошлом году была своя история, о которой он вспоминать не любит.

---

Утро в лавке начиналось всегда одинаково, и в то первое мартовское утро — тоже.

Первым приходил Гриша. Приходил он в половине восьмого, хотя открывались в десять, потому что так было велено. Гриша вообще всё делал так, как было велено, и это было главное его достоинство, а может быть, и единственное. Шестнадцать лет, длинный, как жердь, с руками, которые росли будто бы немного не оттуда, откуда положено, и потому постоянно что-нибудь задевали, с оттопыренными ушами и с выражением лица таким простодушным, что на рынке ему всегда давали сдачи больше, чем надо, — просто из жалости.

Гриша снимал куртку, вешал её на гвоздь у двери — именно на этот гвоздь, а не на соседний, — надевал синий халат, набирал в ведро тёплой воды и мыл пол.

Пол в лавке был каменный, из старых плит, и мыть его надо было особенным образом: от дальней стены к двери, не пропуская ни одной плиты, тряпку отжимать досуха, а под конец пройтись по порогу дважды. Зачем дважды — Гриша не знал. Ему так сказали. Он так и делал.

Потом Гриша протирал пыль: на подоконнике, на полке с конторскими книгами, на старом стуле для клиентов, на столике, где стояла коробка с салфетками («для эмоциональных», как было написано на коробке Кешиной рукой). Потом ставил чайник. Потом садился на табурет у двери и ждал.

Лавка была невелика. Одна комната, вытянутая, как пенал, с низким сводчатым потолком. У входа — стул для клиентов и столик. Дальше, от стены до стены, — тяжёлая занавесь из тёмно-зелёного бархата, местами вытертого до проплешин. За занавесью — Кеша.

Клиенты Кешу не видели. Никогда. Это было первое правило лавки, и Гриша объяснял его каждому, кто спрашивал, — а спрашивали почти все.

— Мастер с клиентами не встречается, — говорил Гриша, глядя куда-то поверх головы спрашивающего, потому что так ему было удобнее вспоминать слова. — Мастеру нужно сосредоточиться. Всё, что вы хотите узнать, вы говорите мне. Я передаю мастеру. Мастер читает вашу ладонь и пишет ответ.

— А как же он прочитает, если он меня не видит? — удивлялся клиент.

— По фотографии, — отвечал Гриша и показывал телефон.

И тут клиент обычно начинал смеяться или, наоборот, сердиться, что за дурака его держат, и тогда Гриша, ни капли не обижаясь, говорил следующую фразу из тех, что были ему велены:

— Можно не верить. Но заплатите — и через месяц сами всё увидите.

И, представьте, платили.

---

Сам Кеша приходил в лавку не через дверь. Точнее говоря, он из неё и не уходил: за зелёной занавесью, за столом, была ещё одна дверка, низенькая, и вела она в заднюю комнату, где стояла Кешина кровать, шкаф, плитка, книги и старый дедов сундук, который Кеша двенадцать лет не открывал. Так он и жил — в лавке, за лавкой, при лавке, — и никуда почти не выходил, разве что вечером, когда Кривая пустела, пройтись до башни и обратно.

Было ему двадцать семь лет. Он был худ, бледен тою особенной бледностью, какая бывает у людей, много сидящих в подвалах, и носил старый дедов свитер с заплатами на локтях, хотя мог бы купить себе десять новых. Деньги у него водились: у хорошего хироманта они водятся всегда. Но тратить их Кеше было как-то не на что и, главное, не с кем.

Людей Кеша не любил. Нет, не так: зла он людям не желал, и если бы при нём кто-нибудь упал на улице, он бы, наверное, помог подняться. Но слушать их — их жалобы, их слёзы, их бесконечные «а он мне тогда сказал, а я ему тогда сказала» — Кеша не мог совершенно. Он от этого уставал так, будто таскал мешки. И потому прошлой осенью нанял Гришу.

Гриша годился в помощники идеально. Он слушал всё, что ему говорили клиенты, с одинаковым сочувственным выражением, ничего не понимал, ничего не запоминал, кроме главного, и не задавал вопросов. Кеша написал для него инструкцию — подробную, на четырёх листах, с примерами, что говорить, если клиент плачет, что говорить, если клиент кричит, и что говорить, если клиент пытается прорваться за занавеску, — и Гриша выучил её наизусть, как стихотворение, и шпарил без запинки.

Главное же в Гришиной работе было — фотография.

— Ладонь надо снять правильно, — говорил Кеша, когда учил его. — Это важнее всего. Важнее, чем всё остальное, вместе взятое. Понимаешь?

— Понимаю, — отвечал Гриша.

— Раскрытая ладонь. Вся кисть в кадре, от запястья до кончиков пальцев. Пальцы чуть разведены. Свет — сбоку, не в лоб. При ровном свете линии пропадают. Понимаешь?

— Понимаю.

— Если снимок плохой, я ничего не увижу. А если я ничего не увижу, я напишу ерунду. А если я напишу ерунду…

— …то ерунда сбудется, — заканчивал Гриша, потому что слышал это уже раз сто.

— Вот именно, — говорил Кеша.

И Гриша снимал. Снимал старательно, высунув кончик языка, заставлял клиента повернуть руку так и эдак, подходил к окну, отходил от окна, просил «ещё разочек», и клиенты, поначалу сердившиеся, в конце концов покорялись и стояли, как на приёме у доктора, вытянув перед собой ладонь, будто просили милостыню.

---

В то утро, первого марта, клиентов набралось пятеро.

Больше пяти Кеша в день не читал. Это было второе правило лавки. Шестому Гриша говорил с сочувственным лицом: «Мастер сегодня больше не принимает. Приходите завтра пораньше», — и шестой уходил, ругаясь, и назавтра приходил к половине восьмого и стоял под дверью, пока Гриша мыл пол.

Первой была молодая женщина в пуховике, которая хотела знать про «Дело»: возьмут ли её в банк, куда она ходила на собеседование. Гриша сфотографировал её ладонь, отнёс за занавеску, и через двадцать минут вынес пергамент — настоящий пергамент, плотный, желтоватый, свёрнутый трубочкой и перевязанный суровой ниткой. Женщина развернула его прямо тут, у столика, прочитала и сначала просияла, а потом нахмурилась.

— Тут написано: возьмут, но не в тот отдел, — сказала она. — Это как понимать?

— Так и понимать, — сказал Гриша. — Мастер пишет как есть.

Второй был старик с палочкой, который брал «Кошелёк» и, получив пергамент, долго шевелил губами, а потом сказал: «Двенадцатого? Ну, двенадцатого так двенадцатого», — и ушёл, довольный.

Третьим был парень, курьер, в жёлтой куртке с большим квадратным коробом за спиной. Он забежал между заказами, торопился и всё время смотрел в телефон.

— Мне «Сердце», — сказал он. — Девушка от меня ушла. Вернётся?

— Мастер не говорит «вернётся» или «не вернётся», — заученно сказал Гриша. — Мастер говорит, что будет в этом месяце. Встречи, признания, ссоры и примирения.

— Ну вот и пусть скажет.

Парень заплатил два серебряных, протянул руку, Гриша снял. Звали парня Лёня — Гриша записал это в книгу посетителей, куда записывал всех, кто называл имя. Через двадцать минут Лёня получил пергамент, прочитал, хмыкнул, сунул его в карман жёлтой куртки и убежал, на ходу отвечая кому-то в телефоне: «Да еду я, еду».

Четвёртой была дама, которая хотела «Осторожно» и, пока ждала, успела рассказать Грише про свою свекровь, про соседей снизу, которые её заливают, и про собаку, которая ест диван. Гриша слушал всё с тем же сочувственным лицом и время от времени говорил: «Понимаю», — а на коробку с салфетками поглядывал, не понадобится ли. Не понадобилась.

А пятый клиент пришёл, когда уже начинало темнеть.

---

Темнело в марте рано, а в полуподвале на Кривой — и того раньше: свет туда и днём заходил неохотно, будто его приходилось уговаривать. Гриша как раз включил лампу над столиком и собирался ставить чайник, когда дверь открылась.

Он не слышал шагов на лестнице. Это потом, когда Кеша расспрашивал его, Гриша вспомнил и сказал с удивлением: шагов не было. Ступеньки в лавку были железные, гулкие, и каждого клиента было слышно сверху, ещё когда он только брался за перила. А этого — не было. Дверь просто открылась, и в ней стоял человек.

Какой он был из себя, Гриша потом объяснить не мог. Высокий — это да. В длинном тёмном пальто, по-старинному, до самых щиколоток. Шляпа, кажется. Или не шляпа. Лицо…

— Лицо обыкновенное, — говорил Гриша, морща лоб. — Ну, лицо. Как у всех.

— Молодой? Старый? Усы, борода?

— Обыкновенное, — повторял Гриша, и видно было, что он изо всех сил старается вспомнить и не может.

Человек вошёл, прикрыл за собой дверь и остановился посреди лавки. Гриша встал, как положено, и сказал, как положено:

— Добрый вечер. Вы к мастеру?

— К мастеру, — сказал человек. Голос у него был тихий, как будто издалека.

— Мастер читает ладонь и видит на месяц вперёд, — сказал Гриша. — Вот, пожалуйста, направления и цены. Что бы вы хотели узнать?

Человек не стал смотреть на прейскурант. Он сказал:

— Пусть посмотрит, что увидит.

Такого в Гришиной инструкции не было. Гриша растерялся, но не очень: на такие случаи у него тоже было заготовлено.

— Мастеру нужно направление, — сказал он. — Иначе мастер не знает, куда смотреть.

Человек помолчал, будто думал. Потом сказал:

— Тогда — «Главный день».

«Главный день» стоил восемь серебряных и был самым дорогим. Его брали редко. Гриша кивнул, достал телефон и сказал заученную фразу, которую говорил по двадцать раз на дню:

— Раскройте, пожалуйста, ладонь.

Человек снял перчатку — Гриша только тут и заметил, что он был в перчатках, — и протянул руку.

Гриша посмотрел на неё — и ничего особенного не увидел. Рука как рука. Широкая, бледная, с длинными пальцами. Гриша подвёл человека к окну, повернул его руку к свету, как его учили, сбоку, чтобы линии было видно, — и снял. Потом, на всякий случай, ещё раз. Потом посмотрел на снимок в телефоне, увидел ладонь, всю, от запястья до кончиков пальцев, — и остался доволен.

— Присаживайтесь, — сказал Гриша. — Мастер прочитает и напишет. Минут двадцать.

Человек сел на стул для клиентов. Перчатку надевать не стал, положил руку на колено ладонью вверх, будто держал на ней что-то невидимое. Гриша взял телефон и пошёл за занавеску.

---

Кеша сидел за столом в круге света от зелёной лампы и пил остывший чай. На столе лежали стопка чистых пергаментов, чернильница, перо — настоящее, стальное, дедово — и большая лупа на бронзовой ручке.

— Последний, — сказал Гриша. — «Главный день».

Кеша кивнул, взял телефон и посмотрел на снимок.

Он смотрел долго. Гриша стоял рядом и ждал, переминаясь с ноги на ногу: обычно мастер смотрел на снимок секунду, ну две, а потом начинал писать, и перо скрипело быстро-быстро, как мышь в стене. А тут — не писал. Смотрел.

Потом Кеша поднял на Гришу глаза, и Гриша — даже он, при всём своём простодушии, — увидел, что мастер бледен больше обычного.

— Это что? — тихо спросил Кеша.

— Ладонь, — сказал Гриша.

— Чья?

— Клиента. Последнего. Он там сидит.

Кеша повернул к нему телефон.

На экране была ладонь. Хорошо снятая — тут Гриша мог собой гордиться: вся кисть в кадре, пальцы чуть разведены, свет сбоку. Широкая бледная ладонь с длинными пальцами.

И на ней не было ни одной линии.

Ни линии жизни, ни линии сердца, ни линии ума. Ни бугров, ни перекрёстков, ни звёздочек, ни островков, ни самой маленькой складочки на сгибах пальцев. Ладонь была гладкая, как яичная скорлупа. Как у куклы. Как будто её не снимали с живого человека, а вылепили из воска и забыли дорисовать.

— Это шутка? — спросил Кеша.

— Нет, — сказал Гриша, и глаза у него сделались круглые. — Мастер, честное слово. Я сам видел. Рука была обычная. С линиями. Как у всех. Я ж смотрел!

— Сходи посмотри ещё раз.

Гриша откинул занавеску и вышел.

Стул для клиентов стоял пустой. Дверь была закрыта. На столике, на том месте, куда клиенты кладут деньги, лежали восемь монет — серебряных, но не таких, какими расплачивались все. Крупнее, тяжелее, темнее, со стёртым, будто обглоданным, краем.

А на стуле, на сиденье, где только что лежала, ладонью вверх, бледная рука, — Гриша потом клялся в этом матерью, и Кеша ему поверил, потому что Гриша никогда не врал, — на сиденье лежал маленький, с ноготь, комочек земли. Сырой. Чёрный. Будто его только что вынули из-под снега.

— Мастер, — позвал Гриша севшим голосом. — Мастер, он ушёл.

За занавеской было тихо. Потом Кеша сказал:

— Шагов на лестнице не было.

Это был не вопрос. Гриша прислушался к себе, к тому, что помнил, и с удивлением понял, что мастер прав: не было. Ни когда человек пришёл, ни когда ушёл.

— Не было, — сказал Гриша.

— Закрывай лавку, — сказал Кеша. — И иди домой.

— А деньги?

Кеша помолчал.

— Деньги не трогай, — сказал он. — Пусть лежат.

Гриша закрыл лавку, повесил халат на гвоздь, надел куртку и пошёл домой, на окраину, на последней маршрутке, и всю дорогу смотрел на свою ладонь, на свои линии, будто проверял, на месте ли они.

А Кеша сидел за столом, в круге зелёного света, и смотрел на снимок гладкой ладони, пока не погас экран телефона. Тогда он нажал на кнопку, и экран снова зажёгся, и он снова смотрел.

Над Кривой улицей поднимался ветер. Где-то наверху, у водонапорной башни, хлопала незакреплённая жесть. А в полуподвале дома номер семнадцать на столике у двери лежали восемь тёмных монет, и никто их не трогал.