Пять ладоней

6 марта 2020 года

Бывают дни, когда кажется, будто весь город сговорился и прислал к тебе самых несносных своих жителей — да не по одному, а всех разом, чтобы уж наверняка. Шестое марта было как раз таким днём, и начался он с того, что в половине восьмого, когда Гриша ещё только спускался по железной лестнице, у двери лавки уже стояли трое.

Первым стоял человек в бобровой шапке. Шапка была такая большая и такая пушистая, что под ней не сразу было видно самого человека, — а человек был небольшой, круглый, с круглым же румяным лицом, на котором помещались маленькие глазки, маленький носик и большие, обвислые, как у моржа, усы. На нём было пальто с бобровым воротником, под пальто — костюм, под костюмом, как потом выяснилось, — жилетка, а из жилетного кармана свисала цепочка от часов, настоящих, карманных, с крышкой. В руке человек держал кожаную папку и прижимал её к животу так, будто в папке были государственные тайны.

Вторая была дама. Дама была высокая, худая, в лисьей шубе, в шляпке с вуалеткой, с лицом, которое сразу выражало недовольство всем на свете, — а на руках у неё сидела собачка. Собачка была рыжая, пушистая, с острой лисьей мордочкой, и смотрела на мир точно с таким же выражением, как хозяйка, — так что Гриша, увидев их, на мгновение даже растерялся, кто из них кого держит.

Третьей была пара — парень и девушка, молодые, в одинаковых спортивных куртках, которые всё время шептались между собой и время от времени принимались ссориться — тоже шёпотом, но таким яростным, что слышно было на всю Кривую.

— Доброе утро, — сказал Гриша. — Мы открываемся в десять.

— Я знаю, — сказал человек в бобровой шапке. — Я первый.

— Позвольте, — сказала дама. — Я пришла раньше.

— Когда вы пришли, я уже стоял.

— Вы не стояли. Вы ходили туда-сюда. Кто ходит туда-сюда, тот не стоит в очереди.

— Я грелся!

— Грейтесь дома.

Собачка на руках у дамы тявкнула — коротко и презрительно, — и человек в бобровой шапке отступил на шаг.

Гриша, как было велено, сказал:

— Мастер принимает в порядке очереди. Пять человек в день. Кто записался, тот и проходит.

— Записался? — переспросил человек в шапке. — Куда записался? Я никуда не записывался!

— Никто не записывался, — сказал Гриша. — Это я так говорю. Кто первый пришёл.

— Я! — сказали человек в шапке и дама одновременно.

Пара в спортивных куртках, к которым тем временем присоединился четвёртый — немолодой мужчина в рабочей спецовке, пахнущий рыбой, — смотрела на это молча, с интересом, как смотрят в цирке.

Гриша почесал затылок. В его четырёх листах инструкции на этот случай не было ничего. Был пункт «Если клиенты ссорятся между собой» — но там говорилось про другое: про мужа и жену, которые пришли вместе и не могут решить, кому идти первым. Там было сказано: «Пропусти вперёд женщину». Гриша подумал и решил, что это подходит.

— Пропускаем вперёд женщину, — сказал он.

Дама победно вздёрнула подбородок. Собачка — тоже. Человек в бобровой шапке побагровел так, что усы у него, казалось, встали дыбом.

— Я, — сказал он, — к вашему сведению, заместитель начальника отдела! Городской администрации!

— Очень приятно, — сказал Гриша, потому что так полагалось говорить, когда кто-нибудь представляется.

— Кубышкин! Пантелеймон Сысоевич!

— Очень приятно, — повторил Гриша и записал на всякий случай в уме: Кубышкин.

— И я, — продолжал Пантелеймон Сысоевич, наливаясь краской, — я не намерен стоять за… за собакой!

— Это не собака, — ледяным голосом сказала дама. — Это шпиц.

---

В десять лавка открылась, и дама в лисьей шубе прошла первой.

Звали её Ангелина Марковна. Это Гриша узнал, когда спросил имя для книги, — и узнал заодно, что она «не какая-нибудь», что её покойный муж «занимал положение», что сама она «держит магазин элитной косметики на проспекте» и что пришла она не ради себя.

— Ради кого? — спросил Гриша, потому что так полагалось спрашивать.

— Ради Жужу, — сказала Ангелина Марковна.

Гриша посмотрел на неё. Потом на собачку. Собачка посмотрела на Гришу.

— Жужу, — повторила Ангелина Марковна, видя, что он не понимает, — это он. Он нездоров. Ветеринары разводят руками. Я хочу знать, что его ждёт. «Осторожно» — вот что мне нужно.

— Мастер читает ладони, — сказал Гриша осторожно. — Людям.

— У Жужу есть лапа.

— Это не ладонь.

— Молодой человек, — сказала Ангелина Марковна, и голос её стал как сосулька, — я заплачу пять серебряных. Или десять. Сколько скажете. Сфотографируйте лапу.

Гриша растерялся. Потом взял себя в руки и сделал то, что делал всегда, когда не знал, что делать: сказал «Минуточку» и пошёл за занавеску.

— Мастер, — прошептал он, — там дама. С собакой. Хочет, чтоб вы прочитали собаке.

За занавеской было тихо. Потом Кеша сказал:

— Что?

— Лапу. Собачью. «Осторожно». Говорит, заплатит десять серебряных.

Снова было тихо. Потом за занавеской раздался звук, которого Гриша никогда раньше не слышал и не сразу узнал. Мастер смеялся. Тихо, сдавленно, будто старался сдержаться и не мог.

— Ладно, — сказал наконец Кеша. — Сфотографируй лапу. Пять серебряных. Не десять.

---

Гриша фотографировал лапу Жужу двенадцать минут.

Жужу не желал фотографироваться. Жужу вырывался, рычал, поджимал лапу под себя, а когда Гриша всё-таки её добывал — пытался укусить. Ангелина Марковна держала его и приговаривала: «Жужу, золотце, потерпи, это для твоего же блага», — а Жужу смотрел на Гришу с такой ненавистью, будто Гриша собирался эту лапу не фотографировать, а отрезать.

Наконец Гриша сделал снимок: розовая подушечка, четыре маленькие подушечки поменьше, рыжая шерсть между ними. Свет — сбоку, как положено. Он отнёс снимок за занавеску.

Кеша посмотрел. Подумал. И — к собственному удивлению — что-то увидел. Немного: собачий месяц был как маленькая лужица по сравнению с человеческим озером, — но кое-что было. Кеша обмакнул перо.

«Осторожно. Март. Не давайте ему шоколад. Того, что в синей коробке на кухне. Девятнадцатого не выпускайте на балкон. В остальном месяц спокойный. Проживёт ещё долго».

Ангелина Марковна прочитала, ахнула, прижала Жужу к груди.

— Шоколад! — сказала она. — Откуда он знает про шоколад?! Он же… Я же его прячу! Я же его на верхнюю полку…

— Мастер видит, — сказал Гриша.

Ангелина Марковна положила на столик пять серебряных, подумала и положила ещё два. Потом посмотрела на чёрные монеты, лежащие с краю, поджала губы, но ничего не сказала, и ушла, унося Жужу, который на прощание оглянулся и посмотрел на Гришу так, что Гриша понял: они с Жужу ещё встретятся.

---

Вторым вошёл Пантелеймон Сысоевич Кубышкин.

Вошёл он так, как, должно быть, входил в кабинеты: распахнув дверь, отдуваясь, неся перед собой живот, как знамя. Огляделся. Увидел зелёную занавеску. Направился прямо к ней.

— Туда нельзя, — сказал Гриша, становясь у него на пути.

— Мне можно, — сказал Кубышкин.

— Никому нельзя. Мастер с клиентами не встречается.

— Я не клиент. Я — Кубышкин.

— Вы клиент, — сказал Гриша твёрдо. Это место инструкции он знал лучше всего: «Если клиент пытается пройти за занавеску». Там было написано: «Встань на пути. Не толкай. Не кричи. Повторяй: мастеру нужно сосредоточиться. Повторяй, пока не устанет».

— Мастеру нужно сосредоточиться, — сказал Гриша.

— Мне тоже нужно сосредоточиться! — сказал Кубышкин. — У меня в понедельник аттестация! От этого зависит — понимаете ли вы, молодой человек? — от этого зависит, займу ли я кресло начальника отдела! Или его займёт этот… этот… Свиридов! Я должен знать! Я должен поговорить с вашим мастером лично!

— Мастеру нужно сосредоточиться, — сказал Гриша.

— Я заплачу!

— Мастеру нужно сосредоточиться.

— Вдвое!

— Мастеру нужно сосредоточиться.

Кубышкин набрал воздуху, чтобы сказать что-то ещё, но, посмотрев на Гришу — на его простодушное, совершенно непробиваемое лицо, — вдруг выпустил воздух, как проколотый мяч, и сел на стул.

— Ну хорошо, — сказал он. — Хорошо. «Дело». Сколько?

— Два серебряных.

— Всего-то? — Кубышкин, кажется, обиделся. — Тут же… тут же карьера решается!

— Два серебряных, — сказал Гриша. — Раскройте, пожалуйста, ладонь.

Кубышкин снял перчатку — кожаную, на меху — и протянул ладонь. Ладонь у него была пухлая, розовая, мягкая, как булочка, и на безымянном пальце сидел толстый золотой перстень с печаткой. Гриша повёл его к окну.

---

Третьими были молодые, в спортивных куртках.

Звали их Денис и Алина, и они собирались жениться. То есть Алина собиралась, а Денис — Гриша так понял из их перешёптываний — собирался, но не совсем. Или совсем, но не сейчас. Или сейчас, но не на Алине. Тут Гриша окончательно запутался.

Хотели они «Свои и чужие». Оба. Каждый — про другого.

— Пусть скажет, врёт он мне или нет, — сказала Алина.

— Пусть скажет, кто ей названивает по ночам, — сказал Денис.

— Никто мне не названивает!

— А кто тогда «Лёшик»? У тебя в телефоне «Лёшик»!

— Лёшик — это мой брат!

— У тебя нет брата!

— Двоюродный!

Гриша сфотографировал обе ладони — по очереди, одну за другой, — пока они продолжали выяснять, кто такой Лёшик, и отнёс снимки за занавеску. Через полчаса вынес два пергамента. Денис и Алина развернули каждый свой — и замолчали. Впервые за всё утро. Потом посмотрели друг на друга. Потом Алина сказала тихо: «Ну и ладно», — а Денис сказал: «Сама ты ладно», — и они ушли, держась за руки, и Гриша так и не узнал, что там было написано.

Четвёртым был мужчина в спецовке, пахнущий рыбой. Он работал на рынке, на рыбных рядах, звали его Степан, и хотел он «Кошелёк». Пергамент он прочитал, шевеля губами, сказал: «Ну, это я и сам знал», — и ушёл, оставив после себя такой запах, что Гриша полчаса держал дверь открытой.

А пятой была бабушка, маленькая, сухонькая, в платке, которая всё утро тихонько простояла на лестнице, никого не толкая, а когда очередь дошла до неё, сказала, что ей ничего не надо, она просто хотела посмотреть, правда ли тут сидит внук деда Гриши.

— Правда, — сказал Гриша.

— Ну и хорошо, — сказала бабушка, перекрестилась на зелёную занавеску, как на икону, и ушла.

Гриша растерянно постоял. Пятая не считалась — она ничего не брала. Значит, можно было ещё кого-нибудь. Он выглянул на лестницу. Там никого не было.

— Четыре, — сказал он за занавеску. — Сегодня четыре.

— Значит, четыре, — ответил Кеша.

---

Но Кеша в этот момент думал не о том, сколько их было.

Он сидел над снимком, который Гриша сделал вторым, — над пухлой розовой ладонью с золотым перстнем на безымянном пальце, — и смотрел на месяц Пантелеймона Сысоевича Кубышкина.

Месяц был как месяц. Аттестация в понедельник. Кресло начальника отдела — нет, не займёт, займёт Свиридов, но не расстраивайтесь, Пантелеймон Сысоевич, через полгода Свиридов сам уйдёт, и тогда… Кеша не стал писать про полгода — это было «дальше», а дальше было не наше. Он написал про понедельник. Написал осторожно: «Аттестацию пройдёте. Кресло займёт другой. Не спорьте с ним двенадцатого».

А потом, как теперь делал всегда, вернулся к двадцать второму.

Двадцать второе марта у Кубышкина было закрыто кляксой.

Такой же, как у Тамары Петровны. Чёрной, круглой, с расплывшимися краями, будто по месяцу шлёпнули мокрой кистью. И после неё — так же — всё блёклое, выцветшее, будто из оставшихся дней ушла краска.

Кеша сидел и смотрел на эту кляксу, а за занавеской Гриша провожал рыбника Степана и держал дверь открытой, и с улицы тянуло холодом и мартовской сыростью.

Тамара Петровна — тихая вдова, библиотекарша, в сером пальто и зелёном шарфе. Пантелеймон Сысоевич Кубышкин — заместитель начальника отдела, в бобровой шапке, с моржовыми усами. Они не были знакомы. Они не могли быть знакомы. У них не было ничего общего — кроме того, что оба приходили к Кеше. И что у обоих двадцать второе марта было одинаково залито чёрным.

Кеша посмотрел на остальные снимки — Денис, Алина, рыбник Степан. Даже на лапу Жужу посмотрел. Ничего. Двадцать второе у всех было как двадцать второе: у Дениса — ссора, у Алины — примирение, у Степана — хорошая выручка, у Жужу — прогулка в парке.

Только у Кубышкина.

Кеша отодвинулся от стола. Двое. Двое из… сколько он прочитал за эту неделю? Двадцать пять человек, наверное. Двое из двадцати пяти.

Он вдруг понял, что должен сделать. Должен поднять все снимки — все, за неделю, за две, за весь март — и посмотреть каждый. Все до одного. На двадцать второе.

Он ещё не знал, что найдёт. Но в груди, под рёбрами, там, откуда всегда приходило знание, лежал тяжёлый холодный камень. И камень этот говорил ему: ты найдёшь больше, чем двоих.