Монета

4 марта 2020 года

Есть люди, которые живут по заведённому порядку так прочно, что любое отступление от него соседи замечают раньше их самих. Если почтальонша Валя вдруг пройдёт по Кривой не в девять, а в десять, вся улица будет знать, что у неё заболел внук; если старик из девятнадцатого дома не выйдет в полдень кормить голубей, к нему постучат уже к часу. Кеша был из таких людей: семь лет он выходил из-за занавески не раньше, чем Гриша домоет пол, поставит чайник и скажет своё «Доброе утро, мастер», — и Гриша так к этому привык, что, если бы занавеска однажды отдёрнулась раньше, он, пожалуй, решил бы, что в лавку забрался вор.

Наутро Кеша сделал то, чего не делал, кажется, никогда: вышел из-за занавески, когда Гриша ещё мыл пол, и Гриша от неожиданности выронил тряпку.

— Мастер?

— Мой, мой, — сказал Кеша. — Я не к тебе.

Он подошёл к столику. Восемь чёрных монет лежали там, где их оставили. Рядом, чуть поодаль, будто сторонясь, — три обычных серебряных Тамары Петровны. Гриша их тоже не тронул: не знал, можно ли, а спросить побоялся.

Кеша достал из кармана носовой платок — большой, клетчатый, дедов, — накрыл им одну чёрную монету, подцепил и поднял.

Она оказалась тяжёлой. Тяжелее, чем можно было подумать по её виду, — будто внутри у неё было не серебро, а свинец или что-то ещё тяжелее свинца. И холодной. Холод проходил сквозь платок, сквозь ткань, как проходит сквозь варежку холод сосульки.

Кеша поднёс её к лампе.

На одной стороне был, кажется, всё-таки не герб, а лицо. Профиль. Стёртый так, что угадывались только лоб, нос и подбородок, — но угадывались ясно, и Кеше почему-то не понравилось, как этот профиль смотрит: не вперёд, как на всех монетах, а немного вбок, будто косится на того, кто держит монету в руке.

На другой стороне по кругу шли буквы. Кеша долго их разглядывал в дедову лупу и разобрал только одну, в самом начале, — старинную, с завитком, — да ещё, кажется, цифру семь. Остальное съело время.

Край был щербатый. Теперь, вблизи, Кеша видел, что щербины не случайные — они шли по всему ободу, мелкие, частые, полукруглые, и правда, как сказал Гриша, похожие на следы зубов. Маленьких зубов. Будто монету долго и терпеливо грызла мышь. Или ребёнок.

— Мастер, — сказал Гриша от двери, — а может, её в интернете поискать? Там всё есть. Сфотографировать и поискать.

Кеша посмотрел на него. Это была дельная мысль — неожиданно дельная для Гриши.

— Сфотографируй, — сказал Кеша.

Гриша вытер руки о халат, достал телефон и сфотографировал монету в Кешиной руке, на клетчатом платке, с обеих сторон. Потом потыкал в экран. Потом потыкал ещё. Лицо у него становилось всё более озадаченным.

— Не находит, — сказал он наконец. — Пишет — «похожие изображения». И показывает пуговицы.

— Пуговицы?

— Ну да. Старые пуговицы. И одну какую-то медаль. И кота.

— Кота?

Гриша показал. Там и правда был кот, чёрный, свернувшийся клубком на чьём-то подоконнике.

Кеша положил монету обратно на столик, к остальным, и сложил платок.

— Ладно, — сказал он. — Мой пол.

---

Он думал о монете весь день, пока читал. Пятеро клиентов. Двадцать второе — пусто у всех пятерых. Вечером, когда Гриша ушёл, Кеша накинул пальто, тоже дедово, длинное, с вытертым каракулевым воротником, — и вышел на улицу.

Через дорогу от лавки, наискосок, в таком же полуподвале, только в доме номер двадцать, был салон «Аркан».

Салон «Аркан» Кеша не любил. Не то чтобы у него были причины: просто, проходя мимо по вечерам, он видел в полуподвальном окне лиловый свет, видел развешанные по стенам бусы, хрустальные шары и сушёные травы, видел саму хозяйку — крупную даму с крашеными в чёрное волосами, в шали с кистями, — и ему становилось неловко, как бывает неловко, когда видишь на улице человека в карнавальном костюме не в карнавал.

В нашем городе гадалок, если считать честно, всегда было больше, чем зубных врачей, и это никого не удивляет: зуб болит раз в год, а сердце — каждый день. Гадали на рынке цыганки, гадала в парикмахерской на Заречной маникюрша Люда — по кофейной гуще, бесплатно, если делаешь у неё ногти, — гадала, говорят, даже кассирша на автовокзале, которая по билету могла сказать, доедешь ты или нет. Но вывеску с подчёркнутыми словами держала на Кривой одна.

Хозяйку звали мадам Зоя. Так было написано на вывеске: «Мадам Зоя. Таро. Руны. Снятие порчи. Привороты (только белые!)». Слово «только белые» было подчёркнуто дважды.

Кеша и мадам Зоя были, так сказать, конкурентами. Хотя конкурентами — громко сказано: к Кеше шли за правдой, к мадам Зое — за утешением, и это, как давно понял Кеша, были совсем разные клиенты. Иногда они пересекались: кто-нибудь, получив от Кеши неприятный пергамент, бежал через дорогу к мадам Зое, и мадам Зоя раскладывала карты и говорила, что всё будет хорошо. И человек уходил от неё утешенный. А потом всё было так, как написал Кеша.

Здоровались они при встрече кивком. Разговаривали — Кеша точно помнил — два раза за все семь лет: однажды, когда в районе отключили свет и мадам Зоя пришла спросить, нет ли у него лишней свечки, и однажды, когда в новогоднюю ночь пьяный какой-то человек выбил у неё окно и Кеша вызвал полицию.

Теперь Кеша спустился по ступенькам к её двери — ступеньки у неё были каменные, выщербленные, и на каждой стояло по горшку с засохшей геранью — и постучал.

Внутри звякнуло, зашуршало, и дверь открылась.

Вблизи мадам Зоя оказалась старше, чем он думал. Под гримом — густым, театральным, с подведёнными до висков глазами — лицо у неё было усталое, в мелких морщинках, и Кеша вдруг сообразил, что ей, наверное, за пятьдесят, а может, и под шестьдесят. От неё пахло духами, сладкими и тяжёлыми, и ещё чем-то, чего Кеша сразу не узнал, а потом узнал: так пахло у деда в шкафу. Нафталином. Старостью.

— Ба, — сказала мадам Зоя. — Сосед. Вот это гость. Свет опять отключили?

— Нет, — сказал Кеша. — Можно войти?

Мадам Зоя посмотрела на него внимательно. Потом посторонилась.

---

Внутри салон «Аркан» был в точности такой, каким казался снаружи, только теснее. Лиловая лампа под потолком. Бусы. Хрустальный шар на подставке в виде трёх бронзовых лап. Колода карт на столике, покрытом бархатной скатертью с кистями. Чучело совы на шкафу — облезлое, с одним стеклянным глазом. На стенах — картинки с какими-то знаками, гравюры, календари, фотографии мадам Зои с какими-то людьми, которые, по всей видимости, были знаменитостями, но Кеша ни одного не узнал.

— Садись, — сказала мадам Зоя и указала на стул напротив себя. — Чай? Кофе? Коньяку?

— Нет, спасибо.

— Ну, как знаешь. — Она уселась сама, тяжело, со вздохом, и шаль её распласталась по стулу, как крылья. — Ну? Чего пришёл? Только не говори, что погадать. Не поверю.

Кеша достал из кармана платок, развернул. На платке лежала чёрная монета. Он взял её с собой — завернул, не касаясь, и всю дорогу через улицу чувствовал её тяжесть в кармане, как будто нёс камень.

— Вы такие видели? — спросил он.

Мадам Зоя наклонилась над платком.

Кеша потом много раз вспоминал эту минуту. Лицо её изменилось не сразу — сначала она смотрела с любопытством, как смотрит человек, которому показывают безделушку. Потом прищурилась. Потом наклонилась ниже. А потом — и это было самое странное — она не отшатнулась, не вскрикнула, ничего такого. Она просто побледнела. Под толстым слоем грима этого почти не было видно, но Кеша увидел: кровь отхлынула от лица, губы, накрашенные ярко-красным, вдруг стали казаться нарисованными на белой бумаге.

— Убери, — сказала она тихо.

— Вы знаете, что это?

— Убери, говорю.

Кеша завернул монету в платок. Мадам Зоя откинулась на спинку стула и некоторое время сидела молча, глядя куда-то мимо него, на сову. Потом протянула руку к шкафчику за спиной, не глядя достала оттуда бутылку и рюмку, налила себе и выпила одним махом, не поморщившись.

— Откуда? — спросила она.

— Клиент оставил. Позавчера. Восемь штук.

— Восемь, — повторила мадам Зоя. — «Главный день», значит.

Кеша вздрогнул. Он не говорил ей, что заказывал клиент.

— Откуда вы…

— Да у тебя ж прейскурант на двери висит, — сказала мадам Зоя с какой-то кривой усмешкой. — Я его наизусть знаю. Восемь серебряных — «Главный день». Нетрудно сосчитать.

Это было правдой, и Кеше стало неловко, что он не сообразил сам.

— Что это за монеты? — спросил он.

Мадам Зоя налила себе ещё, но пить не стала, а держала рюмку в руке и смотрела в неё.

— Такими раньше платили, — сказала она наконец.

— Раньше — это когда?

— Раньше. — Она помолчала. — Только не людям.

— А кому?

Мадам Зоя подняла на него глаза. Глаза у неё под всей этой чёрной подводкой были светлые, почти бесцветные, как у очень старых людей, — и Кеша с удивлением увидел в них не страх, а жалость.

— Ты что ж, — сказала она, — совсем ничего не знаешь? Он тебе ничего не рассказывал?

— Кто — он?

Мадам Зоя открыла рот — и закрыла. Поставила рюмку на столик. Встала, тяжело, опираясь о край стола, и пошла к двери.

— Иди, сосед, — сказала она. — Поздно уже. Мне закрываться.

— Вы же сами…

— Иди.

Она открыла дверь. С улицы потянуло холодом и мокрым снегом. Кеша встал, сунул платок с монетой в карман и пошёл к выходу. На пороге он обернулся.

— Мадам Зоя. Пожалуйста. Кто — «он»?

Она стояла, держась за дверь, крупная, в шали, под лиловым светом, и вдруг показалась ему совсем старой и очень одинокой.

— Знаешь что, — сказала она. — Передай деду…

И осеклась.

Кеша видел, как это случилось. Будто она шла по знакомой дороге и вдруг наступила на пустое место. Глаза у неё расширились. Рука на двери сжалась. Она смотрела на Кешу так, словно только что вспомнила что-то страшное — или, наоборот, словно страшное было в том, что она забыла.

— Деду? — переспросил Кеша.

— Ничего, — сказала мадам Зоя. — Ничего. Оговорилась. Старая стала, путаю всё. Иди.

— Мой дед умер двенадцать лет назад.

— Знаю, — сказала мадам Зоя. — Знаю, сосед. Я ж на похоронах была. Иди.

И закрыла дверь.

---

Кеша стоял на каменных ступеньках среди горшков с засохшей геранью и смотрел на закрытую дверь. Через минуту лиловый свет в окне погас.

Он перешёл улицу. Кривая была пуста. Фонари горели через один, и от этого улица казалась длиннее, чем была на самом деле, будто растягивалась в темноте. Снег шёл мелкий, мокрый, косой.

Мадам Зоя была на похоронах. Кеша этого не помнил. Он вообще мало что помнил с похорон: ему было пятнадцать, и он стоял у гроба и смотрел на дедовы руки, сложенные на груди, — большие, жёлтые, с длинными пальцами, — и думал только о том, что никогда уже не увидит, как эти руки держат перо. Людей вокруг было много. Кто они — он не знал и не спрашивал. Деда в городе знали многие.

«Передай деду».

Кеша спустился по железной лестнице к своей двери, отпер её, вошёл, включил свет.

На столике у двери лежали семь чёрных монет — и три обычных серебряных Тамары Петровны.

Кеша достал из кармана платок, развернул его и положил восьмую монету к остальным. Положил осторожно, не касаясь, стряхнул с платка.

Монета упала на столик и легла не так, как он её положил. Перевернулась. Кеша видел, как это случилось, — она упала решкой вверх, буквами, а потом, уже лёжа, качнулась, как качается на столе неровная пуговица, и легла профилем.

Стёртый профиль смотрел вбок. На Кешу.

Кеша постоял, глядя на неё. Потом погасил свет у двери и ушёл за занавеску. И долго ещё сидел там при зелёной лампе, прислушиваясь, — хотя слушать было нечего: только капало в соседнем подвале, капало, капало.