Присловье

10 марта 2020 года

По утрам в нашем городе поют многие, хотя признаются в этом немногие: поёт молочница Зина, раскладывая на рынке творог, поёт водитель седьмой маршрутки, если в салоне нет начальства, поёт, говорят, даже хирург в областной больнице, когда моет руки перед операцией, — и Нина Тимошенко, Гришина мама, уверяет, что по песне всегда знает, чем кончится: если «Ой, мороз, мороз» — выживет, если что-нибудь из Пугачёвой — лучше молиться. Утром Гриша мыл пол и пел.

Пел он плохо — громко, мимо нот, путая слова, — какую-то песню из тех, что крутят по радио в маршрутках, про любовь и про то, что «ты не такая, как все». Ведро гремело, тряпка шлёпала, Гриша пел, и от всего этого в лавке было так обыкновенно, так по-утреннему, что Кеша, выйдя из задней комнаты, на секунду усомнился: а было ли? Может, приснилось? Может, это он сам во сне услышал дедов голос — оттого, что весь вечер думал о деде, о Григории, о тетради с медной ладонью?

Но он знал, что не приснилось. Он лежал до утра с ладонями под щекой, и щека до сих пор помнила их тепло.

— Доброе утро, мастер! — крикнул Гриша, увидев его в щёлку занавески. — Снег-то какой! До колена! Маршрутки уже ходят, я маме написал. А пельмени ещё остались, я вам сварю?

— Не надо, — сказал Кеша. — Гриша. Ты как спал?

— Нормально, — удивился Гриша. — Как убитый. А что?

— Ничего не снилось?

Гриша выпрямился с тряпкой в руке и задумался так основательно, будто его спросили не про сон, а про таблицу умножения на девять.

— Не-а, — сказал он. — Мне вообще ничего не снится. Мама говорит, это потому, что я голова пустая. — Он засмеялся, ни капли не обидевшись. — А что, я храпел? Мама говорит, я не храплю.

— Не храпел, — сказал Кеша. — Разговаривал.

— Да ну! — Гриша вытаращил глаза. — Чего говорил?

Кеша смотрел на него — на его простое, широкое, ничего не скрывающее лицо, на оттопыренные уши, на тряпку в руке, с которой капало на только что вымытые плиты, — и понимал, что Гриша не помнит. Не притворяется. Действительно не помнит. Гриша вообще не умел притворяться; когда он врал — а врал он раз в полгода, по самым пустячным поводам, — у него краснели уши, и это было видно с другого конца улицы.

Сейчас уши были обыкновенные.

— Ерунду какую-то, — сказал Кеша. — Маму звал.

— А, — сказал Гриша успокоенно. — Это бывает. — И снова нагнулся к ведру.

---

Кеша вернулся за занавеску и сел за стол. Посидел. Потом решил: проверить.

Он не знал, что именно проверять. Но если в Грише ночью говорил дед — не Гриша, не Гришин сон, а дед, — то что-то от деда, наверное, должно было остаться и днём. Хоть что-нибудь. Как остаётся запах табака в углах лавки через двенадцать лет.

— Гриша, — позвал он. — Иди сюда.

Гриша вошёл, вытирая руки о халат.

— Садись.

Гриша сел на табурет у стены.

— Я тебе скажу несколько слов, — сказал Кеша. — А ты скажи, что они значат. Если знаешь. Если не знаешь — так и скажи.

— Как в школе? — оживился Гриша. — Диктант?

— Вроде того.

— Давайте.

Кеша подумал. Дед говорил много слов, которых Кеша не понимал, — тех, певучих, деревенских. Кеша запомнил несколько, потому что они повторялись часто, и однажды, уже взрослым, нашёл, что они значат, в словаре. Говор этот, к слову, в нашем городе не диковина: полгорода приехало когда-то из сёл, кто с Полтавщины, кто с Черниговщины, кто бог весть откуда, и у каждой второй бабки на рынке «буряк», а не свёкла, «цибуля», а не лук, и «ой, лышенько», когда у неё уводят покупателя. Но молодёжь этого уже не говорит, а Гриша и подавно — он и по-русски-то говорил, по выражению учительницы литературы, «как будто переводит с английского». Кеша начал с самого простого.

— «Хата», — сказал он.

— Дом, — сказал Гриша. — Ну, деревенский. Это все знают.

— «Рушник».

— Полотенце, — сказал Гриша неуверенно. — Такое, с вышивкой. У бабки было.

Это тоже, пожалуй, знали многие. Кеша подумал и выбрал слово потруднее — одно из тех, что дед говорил, когда сердился на Кешу за непослушание.

— «Шибеник».

Гриша наморщил лоб.

— Не знаю, — сказал он. — Это ругательство какое-то? Звучит как ругательство.

— Ругательство, — сказал Кеша. «Висельник» — вот что это значило. Дед говорил это незло, почти ласково: «Ах ты ж шибеник», — когда Кеша разбивал чашку или пачкал рубашку.

— «Мрія», — сказал Кеша.

— Не знаю.

— «Нехай».

— Не знаю. — Гриша смущённо улыбнулся. — Это по-какому? По-украински? Я по-украински не умею. У нас в школе только английский. Я и его не умею.

Кеша помолчал, а потом медленно, глядя Грише в лицо, сказал то, ради чего всё это затевал:

— «Ладошки под щёку».

Гриша посмотрел на него с недоумением.

— Ну… — сказал он, — это когда спать ложишься? Как маленькие? — Он подложил сложенные ладони под щёку и склонил голову, показывая. — Вот так?

— Вот так, — сказал Кеша. — А дальше?

— Что — дальше?

— Как дальше? «Ладошки под щёку…»

Гриша подумал. Честно, старательно, морща лоб и глядя в потолок.

— Не знаю, — сказал он. — «…и спи»? «…и баиньки»? Мама мне так не говорила. Мама говорила: «Глаза закрывай, а то бабай придёт». — Он засмеялся. — Я бабая знаете как боялся! А чего, мастер, надо было дальше знать?

— Нет, — сказал Кеша. — Не надо. Иди.

Гриша ушёл, всё ещё недоумевая, и снова загремел ведром, и через минуту из-за занавески опять понеслось про ту, которая «не такая, как все», только теперь тише и, кажется, с другими словами — Гриша, видно, задумался и сочинял на ходу.

---

Кеша сидел за столом и смотрел на свои руки.

Гриша не знал. Не помнил, не понимал, не узнавал ни слов, ни присловья. Днём в нём не было деда — или было так глубоко, что не дотянуться. Днём Гриша был Гриша: шестнадцать лет, оттопыренные уши, пустая голова, бабай.

А ночью?

Кеша вспомнил то, о чём весь день старался не думать. Дедово правило: «Кто под одной крышей с тобой спит — того не читай. Ни жене, ни дитю, ни приживалу».

Гриша спал под этой крышей. Не каждую ночь, но спал. Сегодня спал. И если бы Кеша хотел узнать, что творится с Гришей, — по-настоящему узнать, что у него внутри, кто говорит в нём по ночам дедовым голосом, — ему достаточно было бы попросить: «Гриша, сфотографируй-ка свою ладонь». И Гриша бы сфотографировал. Не спросил бы зачем. Он бы и не подумал спросить.

А Кеша бы посмотрел.

И, может быть, увидел бы.

Он сидел и думал об этом, и чем дольше думал, тем сильнее ему этого хотелось — и тем страшнее становилось. Как бывает, когда стоишь на краю крыши и знаешь, что не прыгнешь, ни за что не прыгнешь, — а ноги всё равно тянет вперёд.

Дед никогда ничего не запрещал просто так. Кеша понял это ещё в детстве. «Не смотри дальше месяца» — Кеша однажды, лет в тринадцать, тайком попробовал — посмотрел в чужую ладонь на два месяца вперёд — и потом три дня не мог встать с постели, его рвало, и перед глазами всё плыло, как после карусели. Дед тогда ничего не сказал, только посмотрел так, что Кеше захотелось провалиться сквозь пол. «Не больше пяти в день» — Кеша однажды, в первый год, как снова открыл лавку, когда остался совсем без денег, прочитал восемь, — и неделю после этого не видел ничего, ни в одной ладони, будто ослеп. Испугался тогда так, что больше никогда не пробовал.

Значит, и это правило было не просто так. Значит, если прочитать того, кто спит под одной крышей, — что-то будет. Что-то плохое. И для Кеши, и, может быть, для того, кого он читает.

Нет, решил он. Нет.

---

День прошёл как обычно, если не считать того, что первая клиентка, румяная продавщица из хлебного, принесла Грише бублик «за вчерашний снег» — Гриша в метель расчистил ей ступеньки у магазина, когда шёл за пельменями, и даже не заметил, что сделал доброе дело, — а Гриша так растерялся, что сфотографировал ей не ту руку, и пришлось переснимать. Пять клиентов, один — с кляксой. Седьмой. Пожилая женщина, учительница на пенсии, «Свои и чужие». Кеша написал ей то же, что и другим: «Двадцать второго не выходите. Не отвечайте, если позовут».

Вечером, когда Гриша собрался уходить, — маршрутки ходили, снег расчистили, — он задержался у двери, повертел в руках шапку и сказал:

— Мастер. Я тут подумал.

— Что?

— Вы ж всё смотрите — у кого чего. У клиентов. А у меня никогда не смотрели. — Гриша говорил смущённо, глядя в пол. — Ну, я и подумал. Вы ж, может, хотите, чтоб я лучше снимал. А то я всё снимаю, снимаю — а сам не знаю, как оно получается. Хорошо или плохо. Вот.

Он сунул руку в карман куртки, достал оттуда что-то и положил на край столика для клиентов — с той стороны, где не было чёрных монет. Кеша не видел что: из-за занавески было не видно.

— Это я распечатал, — сказал Гриша. — В ларьке, где ксерокс. Свою руку. Сам снял, на телефон, утром, пока вы спали. Свет сбоку, всё как надо. Для образца. Чтоб вы посмотрели, правильно я снимаю или нет. А то вдруг неправильно, а вы не говорите, чтоб не обижать.

Ларёк с ксероксом у нас один, возле почты, и держит его глухая тётя Рая, которая распечатывает всё — справки, фотографии на памятники, курсовые, приглашения на свадьбы — и ничего не читает, потому что очков не носит из принципа; поэтому через её ларёк проходят все тайны города, и все они остаются тайнами.

Он постоял ещё секунду.

— Ну, я пошёл. До завтра, мастер.

— До завтра, — сказал Кеша.

Лестница прогремела. Хлопнула наверху дверь подъезда.

Кеша сидел за столом и смотрел на зелёную занавеску. За ней, на столике у двери, рядом с восемью чёрными монетами и тремя серебряными Тамары Петровны, лежала фотография Гришиной ладони. Распечатанная в ларьке на плохом принтере. Снятая правильно — свет сбоку, вся кисть в кадре, пальцы чуть разведены.

Кеша не хотел на неё смотреть.

Он очень хотел на неё посмотреть.

Он встал, вышел из-за занавески и подошёл к столику.

Фотография лежала лицом вверх — листок обычной бумаги, чуть смятый с одного угла, где Гриша держал его в кармане. Кеша не посмотрел на неё. Смотрел нарочно в сторону, на стену, на дверь, на коробку с салфетками «для эмоциональных», — а рукой нашарил листок на столике. Бумага была тёплая. Гриша, наверное, весь день носил её у себя в кармане.

Не глядя, Кеша перевернул её.

Лицом вниз. Белой стороной вверх. На белой стороне ничего не было — только тонко просвечивали сквозь бумагу какие-то тёмные очертания: пальцы, запястье, — и Кеша отвёл глаза и от них тоже.

Потом взял со стола одну из своих конторских книг — тяжёлую, в коленкоровом переплёте, за две тысячи пятнадцатый год, — положил её сверху, прижал и так и оставил.

И пошёл за занавеску, и сел, и долго сидел, не зажигая лампы, в темноте, слушая, как за стеной, в соседнем подвале, снова — впервые за два дня — начала капать вода.